– Машина новая нужнее, чем твои курсы, – заявил Валерий, не отрываясь от колеса и глядя на меня так, будто я собиралась разбить его любимую железную лошадку.
У меня в руках была распечатка из методкабинета – тёплая от принтера, как свежая булочка. Десять месяцев переподготовки при институте, диплом логопеда и цена вопроса – сто восемьдесят тысяч. Набор закрывается двадцатого сентября. В общем, звучит как идеальный план захвата мира через исправление произношения.
– Назови месяц, – сказала я решительно.
– Какой ещё месяц?
– удивился он.
– Тот, в котором ты скажешь «да». Назови, я запишу прямо на этой бумаге и больше не буду доставать.
Валерий посмотрел на меня снизу вверх так, будто я мешала ему чинить двигатель космического корабля. Он отжал тряпку в ведро с водой, которая плеснула на асфальт (вода решила тоже принять участие в нашем споре) и сказал: – Машина сыпется! Коробка воет на второй передаче!
Я чужой товар вожу и отвечаю рублём. Если машина встанет – встанем все!
Я попыталась объяснить: а я что?
Я в саду с детьми сижу, меня никто не выгонит. На что он ответил мудро: «В сорок один год нормальные бабы ездят на дачу, а не за парты».
Я же парировала: «А у меня впереди ещё двадцать лет работы!» Тут дверь хлопнула так громко, что даже стекла задребезжали – будто сама судьба решила добавить драматизма в наш семейный сериал.
На следующий день Эмма Борисовна выносила из кабинета коробки с надписями вроде «Шипящие» и «Моторика», словно готовилась к последнему бою за наши детские язычки. Она была настоящим ветераном логопедии: тридцать один год ставила детям звуки и теперь говорила мне без обиняков: «Диплом нужен к августу! Не к октябрю!» Это звучало почти как приказ из штаба по борьбе с неправильным произношением.
– У меня нет ста восьмидесяти тысяч! – пожаловалась я ей.
– А у меня их тоже не было, когда я уезжала учиться с чемоданом и годовалым сыном!
– ответила она с таким видом, будто проходила через войну за образование лично.
Она рассказала про будущую логопедическую группу в саду и про то, как через год очередь родителей будет стоять за моими услугами. Или же я останусь клеить одуванчики из салфеток вместе со старшей группой.
Выбор был очевиден: либо диплом логопеда, либо цветы из бумаги.
Пока мы разговаривали, заведующая заглянула и напомнила о сроках решения: до двадцатого сентября. Иначе моё место займёт девочка из «Ромашки» — та самая страшная угроза для моей карьеры логопеда-первоклассника.
Вечером я позвонила в институт узнать подробности рассрочки.
Методист говорила быстро и чётко: первый взнос девяносто тысяч рублей (почти как билет на концерт любимой группы), два платежа по сорок пять до Нового года (немного дешевле похода в ресторан), а если опоздать – курс подорожает на тридцать тысяч (почти как штраф за парковку в центре города).
Села за кухонный стол писать бюджетный план — зарплата моя двадцать девять тысяч рублей (как шутят мои друзья: «Это чтобы жить или просто дышать?»), Валера даёт пять на хозяйство (это почти как чаевые официанту после долгого рабочего дня). Считала долго и тщательно — почти как бухгалтер международной корпорации… ну или хотя бы районного магазина.
Знаете анекдот про женщину, которая говорит мужу: «Я пойду учиться!» Муж отвечает: «Ты лучше машину купи!» А она ему: «Так машина тебя возит?» Вот примерно такая история у нас дома разворачивается — только вместо машины у нас мечта о дипломе логопеда борется с реальностью сломанной коробки передач.